Сила страха — своего и окружающих

Я посмотрел вниз и попытался определить, где прячется страх. Он был там, где всегда, — в груди.

Я почувствовал его целиком, чтобы принять в себя. Потом посмотрел на присяжных.

— Дамы и господа, — начал я, — мне жаль, что я так боюсь. — Я слышал собственные слова так, словно говорил кто-то другой. — Жаль, что после стольких лет выступлений в суде я не могу чувствовать себя иначе. Вы, наверное, считаете, что я мог бы давно перебороть свой страх.

Мне показалось, что некоторые из присяжных удивились. Перед ними стоял адвокат, выступивший против правительства Соединенных Штатов, опросивший более пятидесяти враждебно настроенных свидетелей от правительства — агентов ФБР, маршалов, экспертов, — и вдруг он признается, что ему страшно?

— Боюсь, я не смогу предъявить вам те аргументы, которых заслуживает Рэнди Уивер, — сказал я. — После судебного процесса, длившегося почти три месяца, боюсь, что не оправдаю надежды. Мне хотелось бы быть лучшим адвокатом.

Каждое сказанное слово было правдой. И я знал, что присяжные тоже боятся. Признавшись в собственном страхе, я заговорил об их страхах. Они тоже должны бояться. Что, если они осудят невиновного? Что, если пропущены важные улики и доказательства? И наконец, что, если они не смогут свершить правосудие?

Между присяжными и мной установилась связь. Я почувствовал ее — общее симбиотическое взаимоотношение, — и мой страх начал спадать. Я увидел, как смягчаются лица, как присяжные принимают более свободные позы. Скоро моя речь полилась сама собой, я отдался на волю чувств. А поскольку я управлял своими чувствами, то мог говорить одновременно разгневанно и с юмором. Присяжных захватила речь, они внимательно слушали, несмотря на ее недостатки — неудачное начало, ошибки в синтаксисе, пространные отступления. Они прислушались к моим аргументам, потому что они были настоящими, и я был настоящим, и они оправдали Рэнди Уивера, который на самом деле был невиновен.

Некоторые могут сказать, что это произошло благодаря ораторскому искусству. Цицерон был великим оратором и мастером убеждать. Он считал, что говорить от сердца — глупость, которая не приличествует человеку, выступающему перед публикой. Он излагал аргументы, определив вначале свою цель. Затем Цицерон задавал себе вопрос, чего хочет аудитория. Затем он пытался решить, как можно воздействовать на умы и психику слушателей, чтобы они поверили тому, что он хочет до них донести, сделали так, как нужно ему. Как спрятать слабые аргументы и ошеломить аудиторию музыкой языка?

Но в мире, где правосудие ставится выше ораторского искусства, а истина — выше риторики, последователей Цицерона быстро разоблачают. Они слишком красноречивы и бездушны, слишком приятны и неэмоциональны, слишком умны и притягательны. Кто будет доверять опасному жулику, который одинаково умело может выступить за обе стороны в процессе, но делает это без искренней приверженности собственным взглядам?

В деле Рэнди Уивера мое красноречие было, так сказать, другого сорта, оно исходило от сердца, а голова его только направляла. Кроме того, за эти месяцы присяжные узнали меня, а я — их. Они наблюдали за мной во всевозможных ситуациях. Они слышали, как я говорю: «Не знаю», — если я действительно не знал. Они слышали, как я признавался, что нахожусь в замешательстве, если это было действительно так, что ошибся, если был не прав. Они видели, что я действительно забочусь о Рэнди Уивере, видели, как я возмущался, когда прокурор попытался несправедливо очернить его через религиозную веру, которая не была моей верой. К моменту заключительного выступления я давно доказал присяжным, что мне можно доверять, открывая правду о своем деле и о себе. Выступай Цицерон перед современным судом, по-моему, он заслужил бы огромное восхищение своим красноречием, но психические щупальца присяжных скорее всего нащупали бы в нем лицемера, каким бы отточенным ни было его мастерство.

Перейти на страницу: 1 2 3 4 5 6 7 8 9